July 13th, 2018

«Демон» Марчина Вроны — фильм о мире, от которого не осталось ничего, кроме воспомин

«…в конце лет придешь ты в страну, освобожденную от меча,

собранную из народов многих,

которые были опустошенными всегда,

но был выведен из народов, и поселились в безопасности все они»

(Книга Йехезкеля)

Моя выборка нерепрезентативна, но тренды среди тех, кто ее составляет, однозначны и не могут трактоваться двояко: иные с отчаянностью обреченных цепляются за надежду и непрестанно находятся в поиске, а другие уже все нашли, и теперь счастливо покидают пределы родины, до гроба запомнив, как писал еще не уехавший Быков, ее закалку. Вся соль земли собирается в солонке, а пресное блюдо становится невозможно есть. Праотец Авраам, пришедший из Ура Халдейского, «из-за реки», поселился в стране Кнаан, и ныне потомки его вновь возвращаются в края праотцов, — «идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги свои».



Отношения между «землей по ту сторону реки» (здесь, возможно, присутствует намек и на абсолютно нееврейский образ — реку Стикс, текущую в царстве теней, а значит, и на долины смерти, оставленные народом Б-га) и ее обитателями раскрываются в фильме «Демон» польско-израильского производства, который мне не так давно удалось посмотреть. Снятый в 2015 году, он останется актуальным еще долго — до тех пор, пока в диаспоре помнят о предшественниках, проживавших еще недавно в этих городах и местечках; пока на улицах будут слышны разговоры: «- И что мне для этого нужно, чтобы подтвердить? — Найти свидетельство о рождении мамы!» (реальный диалог вчера на Литейном, случайно долетевший до моих ушей). Кинокартина открывается кадрами улочек маленького польского городка и образом, возвращающим к мысли об Аврааме — рекой, через которую переправляется молодой человек, жених прекрасной польки Жанетты. О связи, незримо присутствующей между лучезарным будущим и мрачным прошлым, напоминает множество вскользь отмечаемых фильмом деталей: случайная находка в саду, имена прежних жильцов старого дома, обнаруженные главным героем, разбивание бокала на свадьбе (традиция, установленная иудейскими мудрецами в память о разрушении Храма), старые фото на стене в комнате…



Пожилой еврей, выступая перед гостями, формулирует кредо картины — «Дождь напоминает нам о слезах отчаяния, которых было больше, чем слез радости. Как сказал Аристотель: человек вне общества или бог, или зверь. Человек не существует без общества, и нет общества без памяти». Этой памятью — горькой, нестерпимо жгучей — становится призрак Ханы, погибшей девушки, чей прах был потревожен в ходе садовых работ, а весь последующий праздник с плясками на незахороненных костях, очевидно, служит намеком на ситуацию, при которой веселящиеся и ликующие не только не пытаются порефлексировать над содеянным, но и, напротив, всеми силами это запрещают, делая вид, будто все идет своим чередом. Процесс, однако, предсказуемо выходит из-под контроля: одержимый злым духом жених начинает творить странные и страшные вещи, и собравшимся становится ясно: пора назвать вещи своими именами, расставить все точки над «i», прекратить скрывать ужасную правду, пытаясь переложить вину за совершенные поступки на кого угодно, кроме себя самих. Наивные сентенции, высказываемые теми, кто не находит в себе силы признаться и продолжает цепляться за отговорки, не могут не вызывать презрения к произносящим их: «Раньше это было легко, все были поляками, Польша была большая как мир, все было мирно и радостно. А затем злые духи пришли и разделили всех поляков, поэтому и забрали нашу землю — сначала Германия, затем Россия, и наконец, Израиль». Они не осознают, что только через осмысление прошлого, через раскаяние (тшуву), но не через репрессивные меры и неуемное мифотворчество можно привести свою страну к процветанию и величию. Невеста, внимательно прислушивающаяся к диалогу между последним выжившим и голосами уже погибших, внемлющая рассказам о праведнике, каждый день проходившем 12 километров, чтобы на рассвете попасть в синагогу, о еврейских детях, живших в местечке, о целом мире, сгинувшем в бездну, от которого почти ничего не осталось, кроме воспоминаний, являет собой образ новой Польши, — она пытается по кусочкам собрать растоптанную память (в заключительных кадрах ее нежные пальцы складывают осколки раздавленного бокала), и лишь она способна преодолеть узконациональную спесь так и не перешедших реку (в итоге паром увозит ее из родных мест). А жених, который так и не смог определиться со своим выбором, исчезает без следа, — удивительно, что и режиссер фильма, Марчин Врона, погиб прежде, чем успел представить творение у себя на родине, в Польше.



Фильм заканчивается тем, что отец невесты — носитель предрассудков, свойственных некоторым представителям своей нации, — считает по-русски, надеясь проснуться после произнесения цифры «десять», а расходящиеся со свадьбы гости встречают похоронную процессию. Страны Европы, и в их числе Польша, «вторая по святости после Израиля», превратились в долины смерти, откуда последовательно выкорчевываются даже и отголоски памяти, и потому они покинуты теми, кому не нужен берег турецкий, чужая земля не нужна. Творец играет с Левиафаном, сосредотачивая ценные фигуры на наиболее важном участке поля. Вы отправляетесь туда, чтобы в нужный момент иметь возможность действовать, а мы здесь, чтобы всего лишь наблюдать, как корабли придут от Киттима, и как они погибнут.



Mirrored from Zhenny Slavecky.

promo nibaal december 29, 2012 03:55 1
Buy for 10 tokens
"Cобирание изгнанников само означает собирание всех искр, пребывавших в изгнании". Х. Витал 1. Возвращение. Часть I. Основы 2. Возвращение. Часть II. Практика 3. Возвращение. Часть II. Практика-2 4. Возвращение. Часть II. Практика-3 5. Возвращение. Оплот последней надежды…